Мы уже упоминали, что она не знала, что такое молитва, никогда не переступала церковного порога. «Разве у меня есть для этого время?» — говорила ее хозяйка.
Человек в желтом рединготе не спускал глаз с Козетты.
Вдруг трактирщица воскликнула:
— Постой! А хлеб где?
Стоило хозяйке повысить голос, и Козетта, как всегда, быстро вылезла из-под стола.
Она совершенно забыла о хлебе. Она прибегла к обычной уловке запуганных детей. Она солгала.
— Сударыня! Булочная была уже заперта.
— Надо было постучаться.
— Я стучалась, сударыня.
— Ну и что же?
— Мне не отперли.
— Завтра я проверю, правду ли ты говоришь, — сказала Тенардье, — и если соврала, то ты у меня запляшешь. А покамест дай сюда пятнадцать су.
Козетта сунула руку в карман фартука и помертвела. Монетки там не было.
— Ну! — крикнула трактирщица. — Оглохла ты, что ли?
Козетта вывернула карман. Пусто. Куда могла деться денежка? Несчастная малютка не находила слов. Она окаменела.
— Ты, значит, потеряла деньги, потеряла целых пятнадцать су? — прохрипела Тенардье. — А может, ты вздумала их украсть?
С этими словами она протянула руку к плетке, висевшей на гвозде возле очага.
Это грозное движение вернуло Козетте силы.
— Простите! Простите! Я больше не буду! — закричала она.
Тенардье сняла плеть.
В это время человек в желтом рединготе, незаметно для окружающих, пошарил в жилетном кармане. Впрочем, остальные посетители пили, играли в кости и ни на что не обращали внимания.
Козетта в смертельном страхе забилась в угол за очагом, стараясь сжаться в комочек и как-нибудь спрятать свое жалкое полуобнаженное тельце. Трактирщица занесла руку.
— Виноват, сударыня, — вмешался неизвестный, — я только что видел, как что-то упало из кармана этой малютки и покатилось по полу. Не эти ли деньги?
Он наклонился, делая вид, будто что-то ищет на полу.
— Так и есть, вот она, — сказал он, выпрямляясь, и протянул тетке Тенардье серебряную монетку.
— Она самая! — воскликнула тетка Тенардье. Отнюдь не «она самая», а монета в двадцать су, но для трактирщицы это было выгодно. Она положила деньги в карман и удовольствовалась тем, что, злобно взглянув на ребенка, сказала: «Чтоб это было в последний раз!»
Козетта опять забралась в свою «нору», как называла это место тетка Тенардье, и ее большие глаза, устремленные на незнакомца, мало-помалу приобретали совершенно несвойственное им выражение. Пока это было лишь наивное удивление, но к нему примешивалась уже какая-то безотчетная доверчивость.
— Ну как, будете ужинать? – спросила трактирщица у приезжего.
Он ничего не ответил. Казалось, он глубоко задумался.
— Кто он, этот человек? — процедила она сквозь зубы. — Уверена, что за ужин ему заплатить нечем. Хоть бы за ночлег расплатился. Все-таки мне повезло, что ему не пришло в голову красть деньги, валявшиеся на полу.
Тут дверь отворилась, и вошли Эпонина и Азельма.
Это были две хорошенькие девочки, скорее горожаночки, чем крестьяночки, премиленькие, одна — с блестящими каштановыми косами, другая — с длинными черными косами, спускавшимися по спине. Оживленные, чистенькие, полненькие, свежие и здоровые, они радовали глаз. Девочки были тепло одеты, но благодаря материнскому искусству плотность материи нисколько не умаляла кокетливости их туалета. Одежда приноровлена была к зиме, не теряя вместе с тем изящества весеннего наряда. Эти две малютки излучали свет. Кроме того, они были здесь повелительницами. В их одежде, в их веселости, в том шуме, который они производили, чувствовалось сознание своей верховной власти. Когда они вошли, трактирщица сказала ворчливо, но с обожанием:
— А, вот, наконец, и вы пожаловали!
Притянув поочередно каждую к себе на колени, мать пригладила им волосы, поправила ленты и, потрепав с материнской нежностью, отпустила.
— Хороши, ничего не скажешь! — воскликнула она.
Девочки уселись в углу, возле очага. Они принялись тормошить куклу, укладывали ее то у одной, то у другой на коленях и весело щебетали. Время от времени Козетта поднимала глаза от вязанья и печально глядела на них.
Эпонина и Азельма не замечали Козетту. Она была для них чем-то вроде собачонки. Этим трем девочкам вместе не было и двадцати четырех лет, но они уже олицетворяли собой человеческое общество: с одной стороны — зависть, с другой — пренебрежение.
Кукла у сестер Тенардье была полинявшая, старая, поломанная, но Козетте она казалась восхитительной — ведь у нее за всю жизнь не было куклы, настоящей куклы, — это выражение понятно всем детям.
Вдруг тетка Тенардье, продолжавшая ходить взад и вперед по комнате, заметила, что Козетта отвлекается и, вместо того чтобы работать, глядит на играющих детей.
— А вот я тебя и поймала! — крикнула она. — Так-то ты работаешь? Погоди, вот возьму плетку, она тебя заставит работать!
Незнакомец, не вставая со стула, повернулся к трактирщице.
— Сударыня, — промолвил он, улыбаясь почти робко, — что тут такого, пусть её поиграет!
Со стороны любого посетителя, съевшего кусок жаркого, выпившего за ужином две бутылки вина и не производящего впечатления бедняка, подобное желание равносильно было бы приказу. Но чтобы человек, обладающий такой шляпой, позволил себе высказать какое бы то ни было пожелание, чтобы человек, у которого был подобный сюртук, смел бы выражать свою волю, — этого трактирщица допустить не могла. Она резко возразила:
— Девчонка должна работать, раз она ест мой хлеб. Я кормлю её не для того, чтобы она бездельничала.
— А что же это она делает? — спросил незнакомец мягким голосом, странно противоречившим его нищенской одежде и широким плечам носильщика.
Трактирщица снизошла до ответа:
— Чулки вяжет, если вам угодно знать. Чулочки для моих дочурок. Прежние, можно сказать, все износились, и дети скоро останутся совсем босыми.
Человек взглянул на жалкие, красные ножки Козетты и продолжал:
— А когда же она окончит эту пару?
— Она будет над ней корпеть, по крайней мере, дня три, а то и четыре, этакая лентяйка!
— И сколько могут стоить эти чулки, когда они будут готовы?
Трактирщица окинула его презрительным взглядом:
— Не меньше тридцати су.
— А уступили бы вы их за пять франков? — снова спросил человек.
— Чёрт возьми! — грубо засмеявшись, вскричал возчик, слышавший этот разговор. – Пять франков? Тьфу ты, пропасть! Я думаю! Целых пять монет!
Тут Тенардье решил, что пора вмешаться в разговор.
— Хорошо, сударь, ежели такова ваша прихоть, то вам отдадут эту пару чулок за пять франков. Мы не умеем ни в чём отказывать путешественникам.
— Но денежки на стол! — резко и решительно заявила его супруга.
— Я покупаю эти чулки, — ответил незнакомец, а затем, вытаскивая из кармана пятифранковую монету, добавил: — И плачу за них.
Потом он повернулся к Козетте.
— Теперь твоя работа принадлежит мне. Играй, дитя моё. Возчик, был так потрясён видом пятифранковой монеты, что бросил пить вино и подбежал взглянуть на неё.
— И вправду, гляди-ка! — воскликнул он. — Настоящий серебряный пятифранковик! Не фальшивый!
Тенардье подошёл и молча положил деньги в жилетный карман. Супруге возразить было нечего. Она кусала себе губы, и лицо её исказилось злобой.
Козетта вся дрожала, однако отважилась, наконец, спросить:
— Сударыня, это правда? Я могу поиграть?
— Играй! — злобным голосом ответила тётка Тенардье.
— Спасибо, сударыня, — сказала Козетта.
—- И в то время как её уста благодарили хозяйку, вся её маленькая душа возносила благодарность проезжему.
Тенардье снова уселся пить. Жена прошептала ему на ухо:
—: Кем он может быть, этот жёлтый человек?
— Мне приходилось встречать миллионеров,— величественно ответил Тенардье, — которые носили такие же сюртуки.
Козетта перестала вязать, но не покинула своего места. Она всегда старалась двигаться как можно меньше. Она вытащила из коробки, стоявшей позади неё, какие-то старые лоскутки и свою оловянную сабельку.
Эпонина и Азельма не обращали никакого внимания на происходящее вокруг. Они только что успешно завершили очень ответственное дело — завладели кошкой. Бросив на пол куклу, Эпонина, которая была постарше, пеленала котёнка в голубые и красные тряпки, невзирая на его мяуканье и судорожные движения. Поглощённая этой серьёзной и трудной работой, она болтала с сестрой:
— Знаешь, сестричка, эта вот кукла смешнее той. Смотри, она шевелится, пищит, она тёпленькая. Знаешь, сестричка, давай с ней играть. Она будет моей дочкой. Я буду дама. Я приду к тебе в гости, а ты на неё посмотришь. Потом ты понемножку увидишь её усики и удивишься. А потом ты увидишь её ушки, а потом ты увидишь её хвостик, и ты очень удивишься. И ты мне скажешь: «О, Боже мой!» А я тебе скажу: «Да, сударыня, это у меня такая маленькая дочка. Теперь все маленькие дочки такие».
Азельма с восхищением слушала Эпонину.
Пока дочки Тенардье пеленали котёнка, Козетта пеленала свою саблю. Потом она взяла её на руки и, тихо напевая, стала её убаюкивать.
Тем временем тётка Тенардье подошла к жёлтому человеку. «Мой муж прав, — решила она, — может быть, это богач. Бывают же на свете богатые самодуры».
Она облокотилась на стол.
— Сударь. . . — сказала Тенардье.
При слове «сударь» мужчина обернулся. Трактирщица до сих пор называла его или «милейший», или «любезный».
— Видите ли, сударь, — продолжала она со своей слащавой вежливостью, которая была ещё отвратительнее, чем её грубость, — мне очень хочется, чтобы этот ребёнок играл, я не возражаю, если вы так великодушны, но это хорошо один раз. Видите ли, ведь у неё никого нет. Она должна работать.
— Значит, это не ваш ребёнок? — спросил человек.
— Бог с вами, сударь! Это нищенка, которую мы приютили из милости. Мы делаем для неё всё, что можем, но мы сами небогаты. Вот уже шесть месяцев, как мы напрасно пишем к ней на родину, нам не отвечают ни слова. Её мать, надо думать, умерла.
— Вот как, — ответил человек и снова задумался.
В продолжение всей этой беседы Козетта не сводила глаз со своей хозяйки. Но слушала она рассеянно, до неё долетали лишь обрывки фраз.
Между тем посетители, почти все захмелевшие, запели песню. Трактирщица направилась к ним, чтобы принять участие в общем веселье.
Козетта, сидя под столом, глядела на огонь, отражавшийся в её неподвижных глазах; она опять принялась укачивать сабельку и, укачивая, тихо напевала.
После новых настояний хозяйки жёлтый человек, «миллионер», согласился, наконец, поужинать.
— Что прикажете подать, сударь?
— Хлеба и сыру, — ответил он. «Наверно, нищий», — решила тётка Тенардье. Пьяницы продолжали петь свою песню, а ребёнок под столом продолжал петь свою.
Вдруг Козетта умолкла: обернувшись, она заметила куклу маленьких Тенардье, которую девочки позабыли, занявшись кошкой, и бросили в нескольких шагах от кухонного стола.
Тогда она выпустила из рук запелёнатую саблю и медленно обвела глазами комнату. Тётка Тенардье разговаривала шёпотом с мужем и пересчитывала деньги; Эпонина и Азельма играли с кошкой; посетители кто ужинал, кто пил вино, кто пел— на неё никто не обращал внимания. Каждая минута была дорога.
Козетта на четвереньках выбралась из-под стола, ещё раз удостоверилась в том, что за ней не следят, затем быстро подползла к кукле и схватила её. Мгновение спустя она снова была на своём месте и сидела неподвижно, но повернувшись таким образом, чтобы кукла, которую она держала в объятиях, оставалась в тени.
Никто ничего не заметил, кроме проезжего, медленно поглощавшего свой скудный ужин.
Это блаженство длилось с четверть часа.
Но как осторожна ни была при этом Козетта, она не заметила, что одна нога куклы выходит из тени и ярко освещена огнём очага. Эта розовая и блестящая нога, выступавшая из темноты, вдруг поразила взгляд Азельмы, которая сказала Эпонине:
— Ой, гляди-ка, сестрица!
Обе девочки остолбенели: Козетта осмелилась взять куклу!
Эпонина встала и, не выпуская кошки, подошла к матери и стала дёргать её за юбку.
— Да оставь ты меня в покое! Ну, что тебе надо? — спросила мать.
— Мама, — ответила девочка, — да посмотри же! И указала пальцем на Козетту.
А Козетта, вся охваченная восторгом, ничего не видела и ничего не слышала.
Лицо кабатчицы выразило гнев. Козетта преступила все границы! Козетта осмелилась дотронуться до куклы «барышень»! Охрипшим от возмущения голосом она крикнула:
— Козетта!
Козетта так вздрогнула, словно под ней заколебалась земля. Она обернулась.
— Козетта! — повторила кабатчица.
Козетта взяла куклу и с каким-то благоговением, смешанным с отчаянием, осторожно положила её на пол. Потом, не сводя с куклы глаз, она сжала ручонки и — страшно было видеть этот жест у восьмилетнего ребёнка — она заломила их. И, наконец, пришло то, к чему ни одно переживание дня не могло вынудить её — ни путешествие в лес, ни тяжесть полного ведра, ни потеря денег, ни вид плётки, ни даже мрачные, услышанные ею слова хозяйки, — пришли слёзы.
Она захлёбывалась от рыданий.
Проезжий встал из-за стола.
— Что случилось? — спросил он.
— Да разве вы не видите? — воскликнула кабатчица, указывая пальцем на вещественное доказательство преступления, лежавшее у ног Козетты.
— Ну и что же? — снова спросил человек.
— Эта бродяжка осмелилась дотронуться до куклы моих девочек! — ответила Тенардье.
— И только-то? — сказал человек. — Что ж тут такого, если она и поиграла этой куклой?
— Но она трогала её своими грязными руками! Своими отвратительными руками! — продолжала кабатчица.
При этих словах рыдания Козетты усилились.
— Ты замолчишь или нет! — закричала тётка Тенардье.
Незнакомец направился прямо к выходной двери, открыл её и вышел.
Лишь только он скрылся, кабатчица воспользовалась его отсутствием и так ткнула под столом ногой Козетту, что девочка громко вскрикнула.
Через несколько минут дверь отворилась, человек появился вновь. Он нёс в руках ту самую чудесную куклу, о которой мы уже говорили и на которую все деревенские ребятишки любовались весь день. Он поставил её перед Козеттой и сказал:
— Бери, это тебе.
Козетта подняла глаза. Человек, приближавшийся к ней с этой куклой, казался ей надвигавшимся на неё солнцем, её сознания коснулись неслыханные слова:
— Это тебе!
Она поглядела на незнакомца, поглядела на куклу, потом медленно отступила и забилась под стол в самый дальний угол, к стене.
Она больше не плакала, не кричала, — казалось, она боялась вздохнуть.
Кабатчица, Эпонина и Азельма стояли истуканами. Пьяницы — и те умолкли. В харчевне воцарилась торжественная тишина.
Тётка Тенардье, окаменевшая и онемевшая от изумления, снова принялась строить догадки: «Кто же он такой, этот старик? То ли бедняк, то ли миллионер? А может быть, и то и другое — то есть вор?»
Кабатчик смотрел то на куклу, то на путешественника; казалось, он прощупывал этого человека, как ощупывал бы мешок с деньгами. Но это продолжалось одно мгновение. Приблизившись к жене, он шепнул:
— Кукла стоит по меньшей мере тридцать франков. Не дури! Распластывайся перед этим человеком!
— Ну что же, Козетта, — сказала Тенардье кисло-сладким голосом, свойственным ведьме, когда она хочет казаться ласковой, — почему же ты не берёшь куклу?
Тогда Козетта осмелилась выползти из своего угла.
— Козетточка, — ласково подхватил Тенардье, — господин дарит тебе куклу. Бери её. Она твоя.
Козетта глядела на волшебную куклу с чувством какого-то ужаса. Её лицо было ещё залито слезами, но глаза постепенно светлели, излучая сияние счастья.
Ей казалось, что, лишь только она дотронется до куклы, раздастся удар грома.
До некоторой степени это было верно, так как она не сомневалась, что хозяйка выругает её и прибьёт.
Наконец Козетта приблизилась к кукле и, повернувшись к кабатчице, застенчиво прошептала:
— Можно, сударыня?
Никакими словами нельзя передать этот тон, полный отчаяния, испуга и восхищения.
— Понятно, можно! — ответила кабатчица.— Она твоя. Ведь господин дарит её тебе.
— Правда, сударь? — переспросила Козетта. — Разве это правда? Она моя, эта дама?
Глаза у проезжего были полны слёз. Он, видимо, находился на той грани волнения, когда молчат, чтобы не разрыдаться. Он кивнул Козетте головой и вложил руку «дамы» в её ручонку.
Девочка КозеттаКозетта быстро отдёрнула свою руку, словно рука «дамы» обожгла её, и потупилась.
Внезапно она обернулась и порывистым движением схватила куклу.
— Я назову её Катериной, — сказала она. Странно было видеть, как лохмотья Козетты коснулись и перемешались с лентами и ярко-розовым платьицем куклы.
— Сударыня, — спросила она, — а можно мне посадить её на стул?
— Да, дитя моё, — ответила кабатчица.
Теперь пришёл черёд Азельмы и Эпонины с завистью глядеть на Козетту.
Козетта посадила Катерину на стул, а сама села перед нею на пол и, неподвижная, безмолвная, погрузилась в созерцание.
— Играй же, Козетта, — сказал проезжий.
— О, я играю! — ответила девочка.
Этого проезжего кабатчица ненавидела сейчас больше всего на свете. Однако надо было сдерживаться. Она отправила дочерей спать, затем спросила у жёлтого человека «позволения» отправить и Козетту.
— Она сегодня здорово уморилась, — с материнской заботливостью добавила кабатчица.
Козетта отправилась спать, унося в объятиях Катерину.
Время от времени тётка Тенардье удалялась в противоположный угол залы, где сидел её муж, чтобы «отвести душу».
— Старая бестия! Какая муха его укусила? Только растревожил нас! Он, видите ли, хочет, чтобы эта маленькая уродина играла! Дарит ей куклу! Куклу в сорок франков этой-то негодной собачонке, которую, всю как есть, я отдала бы за сорок су! Ещё немного, и он начнёт величать её «ваше величество», словно герцогиню! Взбесился он, что ли, этот старикашка?
— Почему взбесился? Всё это очень просто, — возражал Тенардье. — А если его это забавляет? Тебе вот нравится, когда девчонка работает, а ему нравится, когда она играет. Он имеет на это право. Путешественник, если платит, может делать всё, что хочет. (Если этот старичина — благодетель, тебе-то что? Если он дурак, тебя это не касается. Чего ты суёшься, раз у него есть деньги?
Это была речь главы дома и доводы трактирщика; ни тот, ни другой не терпели возражений.
Неизвестный облокотился на стол и вновь задумался.
Все прочие посетители, торговцы и возчики, отошли постепенно подальше и перестали петь. Они смотрели на него издали с каким-то почтительным страхом. Этот бедно одетый чудак, вынимавший столь непринуждённо из кармана пятифранковики и щедро даривший огромные куклы маленьким замарашкам в деревянных башмаках, был, несомненно, удивительный, но и опасный человек.
Протекло несколько часов. Посетители разошлись, кабак закрылся, нижняя зала опустела, огонь потух, а незнакомец продолжал сидеть всё на том же месте, в той же позе. Порой он менял только руку, на которую опирался. Вот и всё. Но с тех пор, как ушла Козетта, он не произнёс ни слова.
Супруги Тенардье из любопытства и приличия ради оставались в зале.
— Он всю ночь, что ли, собирается этак провести? — ворчала Тенардье.
Когда пробило два, она заявила мужу:
— Я иду спать. Делай с ним что хочешь.
Супруг уселся около стола в углу, зажёг свечу и принялся читать «Французский вестник».
Так прошёл добрый час. Достойный трактирщик прочёл газету по крайней мере раза три. Проезжий не трогался с места.
Тенардье шевельнулся, кашлянул, сплюнул, высморкался, скрипнул стулом. Человек оставался неподвижным.
«Уж не заснул ли он?» — подумал Тенардье.
Человек не спал, но ничто не могло пробудить его от дум.
Наконец Тенардье, сняв свой колпак, осторожно подошёл к проезжему и отважился спросить:
.— Не угодно ли вам, сударь, идти почивать?
— Да, — сказал незнакомец, — вы правы. Где ваша конюшня?
— Сударь, — усмехаясь произнёс Тенардье, — я провожу вас, сударь.
Он взял подсвечник, незнакомец взял свой свёрток и палку, и Тенардье повёл его в комнату первого этажа, убранную с необыкновенной роскошью: там была мебель красного дерева, кровать в форме лодки и занавески из красного коленкора.
— Мне больше по душе конюшня, — резко сказал незнакомец.
Тенардье сделал вид, что не расслышал этого неучтивого замечания.
Он зажег две неначатые восковые свечи, украшавшие камин, внутри которого пылал довольно яркий огонь.
На каминной доске под стеклянным колпаком лежал женский головной убор из серебряной проволоки и цветов померанца.
— А это что такое? — спросил незнакомец.
— Это подвенечный убор моей супруги, — ответил Тенардье.
Незнакомец окинул убор взглядом, который словно говорил: «Значит, даже это чудовище когда-то было невинной девушкой!»
Но Тенардье лгал. Когда он снял в аренду этот домишко, чтобы открыть в нем кабак, эта комната была именно так обставлена; он купил эту мебель и цветы, рассчитывая, что все это окружит ореолом изящества его «супругу» и придаст его дому то, что у англичан называется «респектабельностью».
Когда путешественник оглянулся, хозяин уже исчез. Тенардье скрылся незаметно, не осмелившись пожелать спокойной ночи, так как не желал выказывать оскорбительную сердечность человеку, которого предполагал на следующее утро ободрать как липку.
Трактирщик удалился в свою комнату. Жена лежала в постели, но не спала. Услыхав шаги мужа, она обернулась и сказала:
— Знаешь, завтра я выгоню Козетту вон.
— Какая прыткая! — холодно ответил Тенардье.
Больше они не обменялись ни словом, несколько минут спустя их свеча потухла.
А путешественник, как только хозяин ушел, положил в угол узелок и палку, опустился в кресло и несколько минут сидел задумавшись. Потом снял ботинки, взял одну из свечей, задул другую, толкнул дверь и вышел, осматриваясь вокруг, словно что-то искал. Он двинулся по коридору; коридор вывел его на лестницу. Тут он услыхал чуть слышный звук, напоминавший дыхание ребенка. Он пошел на этот звук и очутился возле трехугольного углубления, устроенного под лестницей или, точнее, образованного самой же лестницей, низом ступеней. Там, среди старых корзин и битой посуды, в пыли и паутине, находилась постель, если только можно назвать постелью соломенный тюфяк, такой дырявый, что из него торчала солома, и одеяло, такое рваное, что сквозь него виден был тюфяк. Простыней не было. Все это валялось на каменном полу. На этой-то постели и спала Козетта.
Незнакомец подошел ближе и стал смотреть на нее.
Козетта спала глубоким сном. Она спала в одежде: зимой она не раздевалась, чтобы было теплее.
Она прижимала к себе куклу, большие открытые глаза которой блестели в темноте. Время от времени Козетта тяжело вздыхала, словно собиралась проснуться, и почти судорожно обнимала куклу. Возле ее постели стоял только один из ее деревянных башмаков.
Рядом с каморкой Козетты сквозь открытую дверь виднелась довольно просторная темная комната. Незнакомец вошел туда. В глубине, сквозь стеклянную дверь, видны были две одинаковые маленькие, беленькие кроватки. Это были кроватки Эпонины и Азельмы. За кроватками, полускрытая ими, виднелась ивовая люлька без полога, в которой спал маленький мальчик, тот самый, что кричал весь вечер.
Незнакомец предположил, что рядом с этой комнатой находится комната супругов Тенардье. Он хотел уже уйти, как вдруг взгляд его упал на камин, один из тех огромных трактирных каминов, в которых всегда горит скудный огонь, если только он горит, и от которых веет холодом. В камине не было огня, в нем не было даже золы, но то, что стояло в нем, привлекло внимание путника. Это были два детских башмачка изящной формы и разной величины. Незнакомец вспомнил прелестный старинный обычай детей в рождественский сочельник ставить в камин свой башмачок, в надежде, что ночью добрая фея положит в него чудесный подарок. Эпонина и Азельма не упустили такого случая: каждая поставила в камин по башмачку.
Незнакомец нагнулся.
Фея, то есть мать, уже побывала здесь, — в каждом башмаке блестела новенькая монета в десять су.
Путник выпрямился и уже собирался уйти, как вдруг заметил в глубине, в сторонке, в самом темном углу очага, какой-то предмет. Он взглянул и узнал сабо, грубое, ужасное деревенское сабо, разбитое, все в засохшей грязи и в золе. Это было сабо Козетты. Козетта с трогательной детской доверчивостью, которая постоянно терпит разочарования и все-таки не теряет надежды, поставила свое сабо в камин.
Как божественна, как трогательна была эта надежда в ребенке, который знал одно лишь горе!
В этом сабо ничего не лежало.
Проезжий пошарил в кармане, нагнулся и положил в сабо Козетты луидор.
Затем, неслышно ступая, вернулся в свою комнату. На другое утро, по крайней мере за два часа до рассвета, Тенардье, сидя в трактире за столом, на котором горела свеча, с пером в руке, составлял счет путнику в желтом рединготе.
Жена стояла, слегка наклонившись над ним, и следила за его пером. Оба не произносили ни слова. Он размышлял, она испытывала то благоговейное чувство, с каким человек взирает на возникающее и расцветающее перед ним дивное творение человеческого разума. В доме слышался шорох: то Жаворонок подметала лестницу.
Спустя добрых четверть часа, сделав несколько поправок, Тенардье создал следующий шедевр:
СЧЕТ ГОСПОДИНУ ИЗ N 1
Ужин …….. 3 фр.
Комната ….. 10 фр.
Свеча ……. 5 фр.
Топка . ….. 4 фр.
Услуги……….1 фр
Итого ………………… 23 фр.
Вместо «услуги» было написано «усслуги».
— Двадцать три франка! — воскликнула жена с восторгом, к которому все же примешивалось легкое сомнение.
Тенардье, как все великие артисты, был, однако, не удовлетворен.
— Пфа! — пыхнул он.
То было восклицание Кастльри, составлявшего на Венском конгрессе счет, по которому должна была уплатить Франция.
— Ты прав, господин Тенардье, он и правда нам столько должен, — пробормотала жена, вспомнив о кукле, подаренной Козетте в присутствии ее дочерей. — Это справедливо, но многовато. Он не станет платить.
Тенардье засмеялся сухим своим смехом.
— Заплатит! — проговорил он.
Этот его смех был высшим доказательством уверенности и превосходства. То, о чем говорилось таким тоном, не могло не сбыться. Жена не возражала. Она начала приводить в порядок столы; супруг расхаживал взад и вперед по комнате. Немного погодя он воскликнул:
— Ведь долгу-то у меня полторы тысячи франков!
Он уселся возле камина и, положив ноги на теплую золу, предался размышлениям.
— Кстати, — снова заговорила жена, — ты не забыл, что сегодня я собираюсь вышвырнуть Козетту за дверь? Вот гадина! У меня сердце разорвется из-за этой ее куклы! Мне легче было бы выйти замуж за Людовика Восемнадцатого, чем лишний день терпеть ее в доме!
Тенардье закурил трубку, выговорил между двумя затяжками:
— Счет этому человеку подашь ты.
И вышел.
Когда он скрылся за дверью, в комнату вошел путник.
Тенардье мгновенно показался за его спиной и стал в полураскрытых дверях таким образом, что виден был только жене.
Человек в желтом рединготе держал в руке палку и узелок.
— Так рано и уже на ногах? — воскликнула кабатчица. — Разве вы покидаете нас, сударь?
Она в замешательстве вертела в руках счет, складывая его и проводя ногтями по сгибу. Ее грубое лицо выражало несвойственные ей смущение и беспокойство.
Представить такой счет человеку, «ни дать ни взять — нищему», она считала неудобным.
У незнакомца был озабоченный и рассеянный вид.
— Да, сударыня, я ухожу, — ответил он.
— Значит, у вас, сударь, не было никаких дел в Монфермейле?
— Нет. Я здесь мимоходом. Вот и все. Сколько я вам должен, сударыня?
Тенардье молча подала ему сложенный счет. Человек расправил его, взглянул, но, видимо, думал о чем-то ином.
— Сударыня! Хорошо ли идут у вас дела в Монфермейле? — спросил он.
— Так себе, сударь, — ответила кабатчица, изумленная тем, что счет не вызвал возмущения. — Ах, сударь! — продолжала она жалобным и плаксивым тоном, — тяжелое время теперь! Да и людей-то зажиточных здесь очень мало. Все, знаете, больше мелкий люд. К нам только изредка заглядывают такие щедрые и богатые господа, как вы, сударь. Мы платим пропасть налогов. А тут, видите ли, еще и эта девчонка влетает нам в копеечку!
— Какая девчонка?
— Ну, девчонка-то, помните? Козетта. «Жаворонок», как ее тут в деревне прозвали.
— А-а! — протянул незнакомец.
— И дурацкие же у этих мужиков клички! — продолжала трактирщица. — Она больше похожа на летучую мышь, чем на жаворонка. Видите ли, сударь, мы сами милостыни не просим, но и подавать другим не можем. Мы ничего не зарабатываем, а платить должны много. Патент, подати, обложение дверей и окон, добавочные налоги! Сами знаете, сударь, как обдирает нас правительство. Кроме того, у меня есть родные дочери. Очень мне надо кормить чужого ребенка!
Незнакомец, стараясь говорить равнодушно, хотя голос его слегка дрожал, задал ей вопрос:
— А что, если бы вас освободили от нее?
— От кого? От Козетты?
— Да.
Красное, свирепое лицо кабатчицы расплылось в омерзительной улыбке.
— О, возьмите ее, сударь, оставьте у себя, уведите, унесите, осыпьте сахаром, начините трюфелями, выпейте ее, скушайте, и да благословит вас пресвятая дева и все святые угодники!
— Хорошо.
— Правда? Вы возьмете ее?
— Возьму.
— Сейчас?
— Сейчас. Позовите девочку.
— Козетта! — крикнула Тенардье.
— А пока, — продолжал путник, — я уплачу вам по счету. Сколько с меня следует?
Взглянув на счет, он не мог скрыть удивление:
— Двадцать три франка!
Он посмотрел на трактирщицу и повторил:
— Двадцать три франка?
В тоне, в каком незнакомец повторил эти три слова, слышались и восклицание и вопрос.
У трактирщицы было достаточно времени, чтобы приготовиться к атаке. Она ответила твердо:
— Да, сударь! Двадцать три франка.
Незнакомец положил на стол пять монет по пяти франков.
— Приведите малютку, — сказал он.
Тут на середину комнаты выступил сам Тенардье.
— Этот господин должен двадцать шесть су, — сказал он.
— Как двадцать шесть су? — вскричала жена.
— Двадцать су за комнату и шесть су за ужин, — холодно ответил Тенардье. — Что же касается малютки, то на этот счет мне надо потолковать с господином проезжим. Оставь нас одних, жена.
Тетка Тенардье ощутила нечто подобное тому, что испытывает человек, ослепленный внезапным проявлением большого таланта. Она почувствовала, что на подмостки вышел великий актер, и молча удалилась.
Как только они остались одни, Тенардье предложил путнику стул. Путник сел; Тенардье остался стоять, и лицо его приняло необычно добродушное и простоватое выражение.
— Послушайте, сударь! — сказал он. — Скажу вам прямо: я обожаю это дитя.
Незнакомец пристально взглянул на него.
— Какое дитя?
— Смешно! — продолжал Тенардье. — А вот привязываешься к ним. На что мне эти деньги? Можете забрать обратно ваши монетки в сто су. Этого ребенка я обожаю.
— Да кого же? — переспросил незнакомец.
— А нашу маленькую Козетту. Вы ведь, кажется, собираетесь увезти ее от нас? Так вот, говорю вам откровенно, я не соглашусь расстаться с ребенком, и это так же верно, как то, что вы честный человек. Я не могу на это согласиться. Когда-нибудь девочка упрекнула бы меня. Я видел ее совсем крошкой. Правда, она стоит нам денег, правда, у нее есть недостатки, правда, мы не богаты, правда, я заплатил за лекарства только во время одной ее болезни более четырехсот франков! Но ведь надо что-нибудь делать для Бога. У бедняжки нет ни отца, ни матери, я ее вырастил. У меня хватит хлеба и на нее и на себя. Одним словом, я привязан к этому ребенку. Понимаете, постепенно привыкаешь любить их; моя жена вспыльчива, но и она любит ее. Девочка для нас, видите ли, все равно что родной ребенок. Я привык к ее лепету в доме.
Незнакомец продолжал пристально глядеть на него.
— Прошу меня простить, сударь, — продолжал Тенардье, — но своего ребенка не отдают ведь ни с того ни с сего первому встречному. Разве я не прав? Конечно, ничего не скажешь, вы богаты, у вас вид человека вполне порядочного. Может быть, это принесло бы ей счастье… но мне надо знать. Понимаете? Предположим, я отпущу ее и пожертвую своими чувствами, но я желал бы знать, куда она уедет, мне не хотелось бы терять ее из виду. Я желал бы знать, у кого она находится, чтобы время от времени навещать ее: пусть она чувствует, что ее добрый названый отец недалеко, что он охраняет ее. Одним словом, есть вещи свыше наших сил. Я даже имени вашего не знаю. Вы уведете ее, и я скажу себе: «Ну, а где же наш Жаворонок? Куда он перелетел?» Я должен видеть хоть какой-нибудь клочок бумажки, хоть краешек паспорта, ведь так?
Автор
Тема: Виктор Гюго «Козетта» (Прочитано 413 раз)
Быстрый ответ